Игорь Свинаренко продолжение тоста:

5566nyj

—Вы часто говорите о том что не считаете себя элитой, — а кто ж тогда по-вашему элита?
—Элита — это какой-то вообще дерьмовый термин. Какая у нас может быть элита, когда всю породу уничтожили большевицким геноцидом? Последовательно же классы уничтожались!
—Вы вот говорите, что вы не элита — а у вас и родословная прослежена, и вон из Питера вы.
—Я в этом плане немножко исключение. Вообще же нужны поколения, чтоб человек вырастал ответственным… Я вот сейчас составляю автогеографию, надеюсь успею дописать.
—АвтоГеографию?
—Да. Назову ее «ФИО». Раздела будет три – фамилия, имя, отчество. У меня к словесным упражнениям прибавляются мысли о том, что ты несешь в своем имени и как это влияет на жизненный ход.
—Насчет вашей элитности, которую вы отрицаете – а пишете все-таки для яйцеголовых, а не для кухарок.
—Ну почему? Я пишу для читателя, а читатель – это, по-моему, такой же дар, как и дар писателя. Читатель — либо он есть, либо его нет. И образование тут не играет никакой роли. Если человек чувствует слово, то он, может быть, и прочитает мою книгу. Я очень не люблю эти разговоры о том, что я элитный, рафинированный, интеллигентный… (Хотя может быть это и так.) Но и нехорошо было бы, если бы я себя выдавал за пролетарского или крестьянского писателя. Нет, я считаю, что я пишу понятно. Я не стесняюсь текстов, которые написал полвека назад. И они стоят наравне с теми, которые написаны недавно. Через 50 лет некоторые мои тексты стали более доходчивыми.
—Для вас?
—Для читателя; я себя-то не перечитываю особенно.
—Так что же такое элита? (Вернемся к нашим баранам.)
—Элита — это всякая сволочь… Мы теряем лучшее, что у нас было, и приобретаем худшее. Так что нельзя сказать, что у нас от социализма, а что от капитализма, — это очень дикий продукт. Это — попытка выделить составляющую успеха из какого-то триединства власти, богатства, и славы…
—Здоровье вы туда не причисляете.
—А здоровье — это богатство.
—Значит, говорите, мы теряем лучшее?
—Да. Мы берем всегда отрицательную сторону. От социализма осталось отрицательные проявления, а от другого общества, в которое мы вступили, мы берем худшее. Но, может, это нормально. Опять первоначальное накопление… Всегда у них первоначальное накопление! Может, так и должно быть…
—Мы с таким уверенным видом ввели платное высшее образование и медицину, как будто только так и бывает при капитализме… А Канада какая-нибудь?
—Конечно, правящий класс всегда злоупотребляет. Но что-то хорошее наследуется… Наверху среди выродков и вырожденцев были действительно выращенные люди. С ответственностью. С чувством долга, с культурой. Мать моя всегда говорила: «Потребуется три поколения, чтобы все пришло в порядок». И она при этом не думала ни о какой революции, ни о какой смене власти. Никто из нас не верил, что Брежнев умрет.
—Значит, просто три поколения? И именно три?
—Ну да. Потому что как раз три поколения было вырублено. А у нас и без того было отставание от Европы, спасибо Пушкин нам один век нагнал. Чехов еще один – и тут-то все и началось.
—Я иногда думаю, что, раз лучшие были уничтожены, то мы – те, которые выжили — это третий сорт человеческого материала. Так, что ли, выходит?
—Я не знаю. А может как раз первый сорт! Потому что идет же выбраковка. Это то, что толком не изучено, то, о чем не очень порядочно даже рассуждать, — но кроме нашей личной истории существует история самого вида, вида в форме национального продукта.
—Так, так… Очень интересно!
—Эта история связана с тем, что никакая работа не делается случайно.
—Так что же, вы не исключаете, что в ходе этой отбраковки убирался ненужный генетический материал? Вредный для вида?
—А вот неизвестно! Может, бездна наполеонов отбраковалась.
—Или Чикатил.
—А может быть, и Чикатил. Вот непонятно! Это – механизм, который нам неведом. Но какие-то исследования в этом направлении уже ведутся. Я люблю повторять что человек использует только 5-6 процентов мозга на сознательную деятельность, это ученые открыли. А остальные 95 процентов – они для чего? Я думаю, что там-то все и сидит. Там-то и сидит то, что мы живы, то, что управляет нашим организмом, то, что обеспечивает выживание нашего вида, и рода, там все программы биологические записаны! Мы думаем, что мы такие умные — ворочая своими пятью процентами.
—А есть еще версия, что главная масса мозга – она как раз отвечает за биополя и прочие поля, это как антенна или там передатчик, что-то в этом роде.
ПОРОДЫ ЛЮДЕЙ
Я слышал, вас иногда задерживает милиция — принимая за бомжа. Тем более у вас тут вон три вокзала под боком…
—Люди некоторые идут в охрану или в менты – но это не значит, что они плохие. Просто они такой породы. Есть разные породы людей… Некоторые люди называют себя профессионалами — они не слышат языка, понимаете? Ведь кого называют профессионалами? В новое время — в первую очередь киллеров. За ними идут проститутки – их называют профессионалками. Профессионалами себя стали называть политики. И никто не заметил очередности! Это как орден «За заслуги перед Отечеством» — 1-й, 2-й и 3-й степени. Это как осетрина второй свежести.
—Как Зяма (Зиновий Гердт) говорил: «Вот меня наградили орденом «За заслуги перед Отечеством» 3-й степени, и непонятно что тут 3-й степени – я, заслуги или Отечество». Так, значит, вас винтят как бомжа.
—Что-то во мне они чувствуют тяжелое, чужое. Они же считывают все как сканнеры. Так они вырывают из потока авто, в котором шофер с остатком вчерашнего алкоголя. Как они сканируют? Во мне они чувствуют чужого. Есть же версия, что нет никаких классов, а есть народ и не народ, и кто вы – народ или не народ — вы всегда почувствуете по взгляду на вас. Мент смотрит и чувствует что ты чужой. Если у него есть возможность проявить власть, он проявит ее. Вот почему люди идут в менты? Я по прописке москвич, а по духу питерский, там я родился и жил, все мои могилы в Питере. Там у меня полно детей и внуков. И тем не менее меня там останавливает мент как чужого. Я не знаю почему – может, я иначе иду. Ну, может, потому, что у меня восточная внешность. «Документы!» А я без документов. «Какая у тебя регистрация?» Да какая у меня регистрация-то? Я блокадник. Что вам от меня надо? Вы не того остановили. Я живу тут, все мои могилы здесь. Он отвечает: «У меня тоже есть загородный участок». Вот уровень понимания! Когда началась перестройка, я предлагал: если хотите порядка, выдайте каждому гражданину вкладыш в паспорт – «Права и обязанности милиционера». А то же беспредел! Вот была дискуссия о праве на оружие…
КАВКАЗСКИЙ ТЕМПЕРАМЕНТ
—Вот вы — ввели бы свободную продажу оружия?
—Это не мои полномочия и не моя прерогатива. Но я бы лично его бы лучше не имел. Я сам бы не взял его. На всякий случай. А вдруг я выйду из себя? При вождении авто главное — не задавить человека. Стволы пришли с войны перед революцией. Хорошая это вещь — винтовка Мосина. Из нее можно сделать обрез — хорошая придумка!
—Вот эта ваша кавказская составляющая – может, менты ее чувствуют? Вот вы удивляетесь, что вас взяли на высшие режиссерские курсы, хотя в тот год набирали только нацкадры. Так, может, они вас взяли не как русского, но как черкеса?
—Они не знали. Никто тогда не знал!
—Вот не знали, а правда таки вырвалась наружу.
—Взяли потому, что очень мощная была рекомендация Пановой. Она была женщина такая властная, влиятельная. Руководил курсами Маклярский, в нашем понимании он был полковник КГБ — но он любил курсы. И он их сберег, сохранил их таким способом: к юбилею советской власти набрал нацкадры. А так курсы считались рассадником антидел и антител.
—Хороший ход он придумал!
—Да, придумал этот ход. Рекомендация Пановой, значит. Потом не исключено, что Маклярский из-за каких-то моих восточных черт мог принять меня – ну, скажем, за еврея. Или за полукровку. И поэтому был ко мне благосклонным. Это все работало и продолжает работать…
—И вы никого не разубеждаете!
—Это теперь я понимаю. Но тогда-то я считал, что все идет своим ходом. Ведь и Маканина тоже приняли. А он не имел никакого отношения к азиатам. Если не брать в расчет того, что он родился на географической границе Европы и Азии. Вот нас двоих и приняли; судьба, судьба, судьба.
—Вот вы боитесь оружие держать дома, — это кавказская вспыльчивость?
—Ну, мне свойственен грех гнева. Поэтому — зачем мне? Зачем мне?
—А были случаи, когда вы в гневе кого-то били?
—В основном меня били. Агрессия была – в пьяном виде. Я терпеть не могу хамства. Даже сны меня преследующие — про беспомощность перед хамством. Тебя окружает толпа и используя свое преимущество она пытается тебя как-то опустить или унизить.
—Кавказ…
—А может, не Кавказ, может, просто реакция независимого человека. Может, гордыня. Я могу быть грубым, вполне. Вспыльчивым. И поэтому… лучше не надо мне оружия.
БАЙКА ПРО ВОЗНЕСЕНСКОГО
—По поводу вашей вспыльчивости – есть знаменитая история про то, как вы побили знаменитого литератора. «Захожу в ЦДЛ, смотрю он сидит – ну как я мог его не ударить?»
—Эта байка принадлежит Довлатову, он талантливо придумал эти новеллы, и в них все поверили. А Довлатов после смерти стал очень популярен и читабелен. И теперь пиши не пиши, а про тебя запомнят только то, что ты…э-э-э… с Вознесенским подрался. И то, что у тебя брат Олег сбежал в Англию. Это безнадежно… Я понимаю, что раньше иначе и быть не могло, когда про это помнили и напоминали люди старшего поколения, выходцы либо из комсомола, либо из ЧК. Они другой информации хавать не могут. И вот теперь этот уровень интеллектуальный переходит в ваш глянец. Но с другим знаком. Вам нужна соленая история. Желтая история!
—Ну что можно с этим сделать? Это литературная легенда.
—Это не литературная легенда. Это плебейская легенда. Это то, что осело в мозгах у обывателя. Средненоменклатурного обывателя российского.
—Это как «Лев Толстой очень любил детей».
—Ну, это обериуты.
—Но как только на ум приходит Лев Толстой сразу эта фраза.
—Это пародия.
—Так, выходит, Довлатов сделал пародию на обериутов.
—Ну, не знаю, что он сделал… Он выработал свой жанр, написал книги – «Соло на ундервуде» и другие. И теперь вы задаете мне те же вопросы… Я прошу либо не читать меня, либо читать. Не любо — не слушай, а врать не мешай. «Слава» и «слух» — в истории языка из одного корня. Теперь они объединены пресловутым гламуром.
СЛАВА ДЕНЬГИ ВЛАСТЬ
Я знаю, что чувство правоты является одним из самых позорных в человеке. (Петр Мамонов тоже говорит: «Где чувствуешь что прав – там самая гниль». – И.С.) Оно ведет к агрессивным действиям. Когда человек думает, что он совершенен, безгрешен, что он лучше другого, во власти, в богатстве, в славе – то он становится черт-те чем. Голем какой-то… Прямо таки эйнштейновские поиски: что он искал – единое поле? Вот и мы ищем — единое поле трех компонентов. Поэтому так тяготеют друг к другу слава, деньги и власть. Всем хочется и того, и другого, и третьего. Если есть что-то одно — то хочется и другого.
—Это вы про Ходорковского? Который к деньгам захотел и власти?
—Причем тут Ходорковский? Я не знаю про него ничего кроме того, что мне говорили — что у него достаточно прозрачная компания. А что такое – прозрачная? Я не знаю. Но то, что он предприимчивый человек – капитал сколотил – тоже факт. Я ж не спрашиваю, сколько у Путина денег. Потому что он скажет мне, что получает зарплату. И у Ходорковского не надо было спрашивать, есть ли у него намерение войти во власть. Вот тут поле для столкновения. Если власть подозревает, что человек – ну, как с Березовским было – кроме денег претендует на власть – то для власти он опасен.
—Вот Ходоровский подозревается в том, что хотел власти. А Путин может доказать, что он к власти не стремился, просто его поставили, вот он и работает. У него алиби!
—Ну да, все такие пушистые. Вот меня как-то спросили: что такое народ? Есть формула – я уже говорил об этом, ее автор Акунин – что в России есть только два класса, народ и не-народ. Но у меня формула другая. Такая: слава, власть и деньги зарабатываются всем миром, это категории энергетические – а распределяются другими людьми, не теми, кто это все зарабатывал. Вот кому ничего не достается, тот и есть народ.
—Красивая формула. А Акунина вы, значит, читаете.
—Нет.
—Ну, он сам виноват – говорит, что он не писатель.
—Ну, это он кокетничает. Он успешный вполне господин. Хотя мы из разных епархий. Но эти книги написаны очень… грамотным интеллигентным человеком. Он же образованный человек. Востоковед.
Вот есть вопрос: Ульяновск, Ленинград — почему они не переименовываются? Я спокойно говорю слово Ленинград (блокада, война, исторически все верно), хотя Ленина не любил гораздо больше, чем Сталина. Я так же свободно употребляю это слово, как Петербург. (А лучше всего работает слово Питер.) Теперь говорят, что Ульяновск не в честь Ленина, а в честь его отца, который много сделал для чувашей. И вот в Ульяновске мне был задан вопрос из зала – по поверхности, как бы такой простодушный – можно ли при жизни исчерпать славу? Очень простая внятная постановка. Слава — это определенная энергетика, которая вкладывается в жизненный путь. Иногда путем технологий – пиара и так далее. Но тогда она таким же образом и расходуется. Для поддержания этой энергетики должно быть правильное поведение, надо все время себя демонстрировать, нужно кланяться, так или иначе, делать вид… Вот вы считаете, что я элита – ерунда это! Я просто не кланяюсь. «Что он, о себе много думает, что ли?» Не думаю о себе много, но для меня это поведение – кланяться – позорно. А когда люди идут на ТВ, и там говорят о себе, рассказывают свои семейные истории… Особенно эффектно когда уничтожают человека после смерти — «Ушедшие кумиры» и все такое прочее… Такое впечатление, что последний жар из остывшей топки выгребают. Таковы современные масс-медиа. Этого много – значит, это имеет аудиторию, имеет рейтинг, есть спрос, — но это неприлично!
—Это — с одной стороны; а с другой, мы ведь хотели свободы – и когда она пришла, мы увидели: вот чего захотел освобожденный народ! Которому дали свободу выбора! Они хотят ерунды — и получают ее.
—Что значит – хотят? Им продают то, что им продают.
—Такова свобода. Люди могли бы покупать Моцарта, вон дисков полно кругом – но берут все больше шансон. Таков народ! И другого у меня для вас нет. Мы-то думали, что народ умный, а он любит всякую дрянь и этого даже не стесняется.
—Ну и слава Богу. Но рынки должны быть независимыми, вот в чем все дело. Если какой-то замечательный музыкант исполняет Моцарта, в каком-то престижном зале – то аудитория всегда на него придет. Придет и еще будет показывать, как она одета и какие у нее драгоценности. Как ни повышай цены, это будет работать. А вот не надо мерить все советскими масштабами – тираж там, 100 000. А кто читал эти 100 000? Это все превращалось в макулатуру в ту же секунду. Тиражи были дефективные. А теперь полки библиотек, к сожалению, не пополняются – дорого. Рынки очень разные. Вот на западе книга выходит сперва в hard cover, стоит дорого. Потом, если она хорошо пошла, то выпускается в paper back. Она в pocket book переходит. Книга может быть дорогой; сначала надо издать красиво книгу а потом уже как судьба укажет. У нас в секторе pocket book есть серия «Азбука классики», очень хорошая. Но у нас и распространение упало вместе с системой. Дорого! Дорого стало перевозить книгу. Продавать книгу. Но «Классика» держит хорошую полку, и приятно видеть себя на ней.
—Ну да, вас же там издавали.
—Да, книги четыре. Меня там издали одного из первых. Компактно, удобно и культурно сделано.
—Но там шрифт мелковат. Тяжело читать.
—Ну, чтоб подешевле.
—Я вот стал с теплотой вспоминать про культурную политику коммунистов. Помните, в эфире была только классическая музыка? Показывали хорошие фильмы… Если детектив – так Шерлок Холмс. Ни парнухи, ни желтизны, желтей Куприна («Яма», книга про проституток) никого не знали. И пролетарии с колхозным крестьянством читали детективы, но считали их низким жанром, жили как-то в Божьем страхе. А теперь им дали понять, что Моцарт-Шмоцарт — это ерунда, а вот попса – это круто! Употребляйте дрянь!
—Слава Богу что у нас есть макулатурный рынок, пусть! У нас вполне квалифицированно стали писать детективы. Я и сам читал в какой-то момент Маринину, хотел понять, что и как она делает. Эти книги – вместо телевизора! Ничего в этом нет скверного. Потому что до классики надо дорасти. И, кстати, не надо преувеличивать, не надо говорить что якобы читали Толстого, Пушкина и Достоевского. Никто их не читал! Ими больше отравлялись в школе, неправильным прочтением, неправильными объяснениями и навязыванием. Из них сделали чугунные памятники, составили политбюро русской литературы, и никто не мог отличить Чернышевского от Добролюбова, говорили – Доброедов и Толстоевский. Или как в анекдоте: «Это памятник тому парню который «Муму» написал? Нет. Вот так всегда – одни «Муму» пишут, а другим памятник». Идти навстречу рынку и формировать рынок – это совершенно разные вещи. Мне гораздо больше привлекает и удивляет то, что находятся люди, которые хотят выпускать хорошие книги. И выпускают их! Значит, есть ниша, в которой это может быть даже рентабельным.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks