«А если жертва сопротивляется и не хочет быть жертвой…»

1564

David Homak:

Давайте поговорим о школе, действительно. В этом году исполнилось 20 лет с тех пор, как меня выставили из приличной московской школы. Нет, не 57-й. Другой, по ту сторону Гоголевского бульвара — 59-й имени Гоголя, в Староконюшенном переулке. Тоже приличной, в здании старинной гимназии, с традициями и всем таким. Нет, никаких историй про сексуальное насилие. Просто 5 лет эмоционального насилия и «никогда не доверяй людям, особенно взрослым».

Сначала меня пытались бить местные хулиганы. Чисто для порядку, чтоб место знал в школьной стайке. Я отказывался. Меня несильно, но ощутимо били — да было б там что бить-то, я на год младше и метр с кепкой. Мне сломали руку. Я начал отмахиваться гипсом — это было довольно больно — им. Хулиганы поняли, что с этим связываться без толку и стали ко мне равнодушны.

Взрослые меня предали. «Почему ты ничего не пишешь?» Да потому что мне все ручки и карандаши сломали, когда моим портфелем играли в футбол у вас не глазах! «Выйди из класса, ты не готов к уроку!» — «Но…» — «Вон!»

«Почему ты явился на урок в таком безобразном виде?» Ну как сказать — я дрался. Точнее, меня били. Не сильно, но чтоб знал. Повозили по полу для наглядности. Какой у меня должен быть вид? «Ты не можешь в таком виде находиться в классе!»

Когда я со сломанной рукой явился к медсестре, та послала меня учиться дальше, не на что тут смотреть, хватит придуряться. Подумаешь, распухла. От физкультуры откосить хочешь, знаю я тебя.

Но в средней школе оно еще ничего. Хуже, когда мальчикам в голову (ну не в голову, давайте честно) стукнул-таки пубертат и желание покрасоваться перед девицами стало затмевать хлипкие барьеры подростковой психики. Травили тех, кто помельче и не может дать сдачи. Травили коллективно и вразбивку. Одного парня, попроще, в процессе загонной охоты довели до перелома руки в 3 местах и разбитой головы — в приличной, напомню, школе. В очень приличной.

Я же просто конец средней и старшую школу провел не столько сосредоточившись на обучении, сколько в ожидании, откуда прилетит. Прилетало от одноклассников. Я огрызался — прилетало от учителей. «Зачем ты его провоцировал?»

Ах, это сладкое слово «провоцировал!»

Ну хорошо, подумал я. В результате в 8–9 классе я постоянно дрался или обижал людей словами. Бил одноклассников заметно выше и больше себя, как только они начинали статусные игры, особенно в присутствии девиц. Это не настоящая драка, это самоутверждение приличных мальчиков в приличной школе, при полном равнодушии взрослых. Значит, в ответ на попытку унижения надо делать — больно. И быстро. И обидно.

Значит — говнодавами по голени. Значит — головой в прыжке в подбородок. Значит — в прыжке головой о подоконник. Потом тебя бьют, ты летишь метра два, молча встаешь и с разбега еще раз бьешь в подбородок головой. И еще раз.

Молодая учительница математики, только из пединститута, пронаблюдав, как я после очередного апперкота взмываю и падаю — прямо на ее уроке, попросила остаться после урока, и сообщила: «Ты знаешь, я слышала, что ты ему сказал. Ты очень злой мальчик! Если продолжишь — ты и взрослым будешь недобрым!»

Вашими молитвами.

Советская школа всегда и всё перекладывает на жертву; не верит ни единому слову жертвы; старается избавиться от жертвы всеми доступными способами. А если жертва сопротивляется и не хочет быть жертвой — учителя зачастую встают на сторону обидчика либо самоустраняются. «Это дети, они сами разберутся». Ага, а вы поможете.

В общем, когда на педсовете решался вопрос о том, чтоб меня выгнать, учителя выступили единогласно и единым фронтом: отрывается от коллектива, никак не участвует в общественной жизни, антиобщественный и антисоциальный элемент. Учится как говно.

Учительница русского языка и литературы сказалась больной, чтоб не участвовать. Учитель истории, работавший в школе первый год (и закончивший ее же) выступил с проникновенной речью, что в его лично предмете, современной истории, я совершенно не разбираюсь и вообще показал себя с худшей стороны.

«Вот же ты гондон,» — подумал я, «вот уж у тебя-то я прилично учился, ну ты-то чего лезешь, а? Единение с коллективом ощутить?».

«Да он улыбается, вы посмотрите на него!» — заорала учительница немецкого, — «да он считает что мы тут комедию ломаем! Эх, выгнали б мы тебя из комсомола, так нет теперь того комсомола-то! Коллектив ни в грош не ставит!» Откуда она вообще взялась, ни разу в жизни не учил немецкий.

Следом разбирали дело одной красавицы, передознувшейся героином прямо на уроке. Дело удалось замять, красавицу не выгнали. А меня — да.

Приличная школа. Богатые традиции. И это я так, по верхам, не хочу совсем глубоко. Но, еще раз: в «приличной школе» я заметную часть времени ждал, когда и от кого мне прилетит. От приличных детей, не от хулиганов — с теми как раз понятно как договариваться. И взрослые, за редкими исключениями (их было, было, не буду врать) постоянно пытаются тебя предать. Потому что у нас прекрасная школа, это ты все портишь. Ты провоцировал.

Я-то да.

Problems with authority — мое второе имя.

То есть, в детстве обнаружить, что ты против учителя — учителей — школы — это весело. С одноклассниками можно как-то передоговориться (хотя бы и ценой постоянной готовности к кромешному аду, НЕ НАДО ТАК). С учителями передоговориться нельзя. Abuse это дорога в одну сторону.

Почему жертвы молчат столько лет? Потому что надо стиснуть зубы и терпеть, чтоб не развалиться, стиснуть зубы и еще один день, стиснуть зубы и еще одна ночь, и вовремя пригнуться, всегда надо вовремя пригнуться.