«Мы не о удовольствиях говорим, мы говорим о счастье! — судья впервые подала голос…»

0
509
 1

 

Виталий ЩИГЕЛЬСКИЙ:

Физпомощь

(окончание, начала здесь)

Раздался звук, напоминающий чавканье вантуза, и женщина упала, подминая под себя молодые ореховые побеги. Она лежала на спине, а бутыль стояла между её грудей, словно символ победы мужского начала над женским.

Я побежал быстро, ни разу не обернулся. И только оказавшись в духоте своей маленькой, но уютной двушки, позволил себе посмотреть на лестничную площадку через дверной глазок. Перед дверью лежал белый конверт. Без адреса, марки и штемпеля почтового отделения.

Эту ночь я провёл в платяном шкафу, естественно, не смыкая глаз.

Я размышлял.

Что это было: слежка, сбор информации, попытка вербовки службами иностранных разведок? Зачем? Я маленький человек. Сисадмин в микрокомпании. Иногда оформляю вегетарианские сайты. Ни порнографии, ни политики, ни их комбинаций.

К утру я решился и позвонил куда надо.

Услышав на том конце провода неестественно жизнерадостный голос, я стушевался, я не знал, что рассказывать и с чего начинать.

– Я, мне… моя фамилия Страусинский, меня…

– Вы хотите прийти? – перебили меня.

– Боюсь, да…

– Не надо бояться. И приходить не надо. Постарайтесь отвлечься. Через полчаса я буду у вас…

– Э… – я был напуган, но не до такой степени, чтобы продолжать общаться с гудками.

Как только я почистил зубы и сменил пижаму на джинсы и кенгуру, прозвучал сигнал домофона.

– Гражданин Страусинский, сантехника вызывали? – спросил тот же жизнерадостный голос.

– Нет, – со всей присущей мне честностью ответил я.

– Не глупите, – в голосе визитёра послышалась нетерпение.

– А-а-а, – догадался я. – Проходите. Третий этаж за лифтом.

– Бирюков, – представился он, затем опытным движением такелажника отодвинул меня в сторону и принялся бродить по квартире, по ходу движения открывая все возможные двери и постукивая костяшками пальцев по стенам.

– Потолки три пятнадцать, – комментировал он. – Две раздельные комнаты. Шестнадцать и двадцать два метра. Угловая снабжена эркером, что даёт хороший обзор.

Фамилия Бирюков мне ничего не говорила.

Наоборот.

Вдруг он не тот, за кого себя выдаёт.

Или не тот, за кого я его принимаю.

Я семенил за ним в попытке догнать и рассмотреть лицо, но безуспешно.

Бирюков обладал странной походкой сильно пьяного человека – его шатало из стороны в сторону, причем гроссмейстерски выверенно: всякий раз, когда я пытался обойти его справа либо слева, то натыкался на его спину.

– Окна выходят на площадь Генерала Понурова, – продолжал он обследование, словно не чувствовал столкновений со мной, – черной лестницы нет, а значит, и эвакуационного выхода. Кухня двенадцать и семь. Холодильник двухкамерный. Продовольствия на двое суток. Санузел рабочий. Скорость стока воды двенадцать литров в минуту… Освежитель воздуха «Ландыш», аэрозольный.

Бирюков потряс баллончик, пшикнул на ладонь и принялся нюхать.

Тут-то я его и настиг:

– Покажите, пожалуйста, документы, мне надо знать кто вы и откуда.

– В наше время любые документы делаются за пятнадцать минут на цветном принтере. Так что, гражданин Страусинский, учитесь читать по лицам.

– А я и читаю, и ничего особенного не вижу, – нашелся я.

В самом деле, попросите меня описать Бирюкова, и я вам скажу одно: без примет.

– Это у нас профессиональное, – губы Бирюкова расползлись в стороны. – Я вам больше скажу, Василий, вас ведь зовут Василий?

– Да-да.

Ради симметричного ответа Смирнову я занес для удара руку, я метил в его толстое, странным образом деформированное ухо, словно свернутое в шаверму. Но я рефлексировал слишком долго. Когда мой кулак начал движение, я уже лежал на полу, а воняющие ваксой берцы Степина сцепились на моей шее.

– Успокоился, – доложил Степин следователю, когда мое лицо пошло синевой.

– Вообще, – Смирнов ковырнул вилкой в зубах, – во время трапезы разговаривать неприлично, особенно на рабочие темы. Это американцы привыкли решать деловые вопросы за бизнес-ланчами, но посмотрите на них, это больная нация: ожирение, бездуховность, гомосексуализм. Вся их демократия – это фикция. Начиная с трасформеров и заканчивая трансплантатами и трансгендерами. Оболочка сверкает, блестит, а под ней не пойми что, – следователь бросил красноречивый взгляд на судью…

– Какие претензии ко мне? – прохрипел я, после захвата Степина воздух входил и выходил из меня тяжело.

– Страусинский, у вас критическое нарушение политической координации жизни.

– Не понимаю, – прошептал я.

– Естественно, – вмешался Бирюков, – в вашем доме восемьдесят шесть процентов импортного и всего четырнадцать – отечественного, включая музыкальные диски, фильмы и книги.

– Не считал, – огрызнулся я.

– А стоило бы, – Смирнов подпер кулаком подбородок, прищурился и пристально посмотрел на меня, – вы не ту пропорцию выбрали. Польстившись на иностранщину, вы автоматически переместились в среду недовольных четырнадцати процентов изгоев.

– Почему? – спросил я, приподняв голову с пола. – Я доволен.

– Мы не об удовольствиях говорим, Страусинский, – судья впервые подала голос, он был грубый и резкий и отдавал окислившимся металлом, – мы говорим о счастье. Восемьдесят шесть процентов населения, которые довольствуются четырнадцатью долями импортных благ, по-настоящему счастливы. Они по горло увязли в кредитах, и большинство никогда этих кредитов не отдадут, у них нет карьерных перспектив, никаких. Перед ними стоит сложный выбор: на похороны им копить или поставить стеклопакеты и умереть. Они живут в бедности, тесноте и обиде. Но они счастливы. Они счастливы потому, что не принадлежат себе. А вы, Страусинский, считаете, что вы сам по себе, что мир крутится вокруг вас, вы хотите быть лучше других, умнее. Вы, Страусинский, выпендриваетесь. «Мякитному Андрону» предпочли адронный коллайдер. При том что «Андрон» реален, питателен, а никакого коллайдера нет, есть напичканный бессмысленными приборами тоннель…

– Ну а зачем вам понадобилось покупать этот идиотский самокат? – внес свою лепту Смирнов.

– Не ваше дело? – огрызнулся я и сел.

– Хамите представителям, уполномоченным властью, – Бирюков зачерпнул себе из кастрюли добавки, – это значит, доводов у вас нет. Не зря я приказал Степину экспроприировать ваш самокат?

– Так значит, это вы его скоммуниздили? – я попытался встать, но Степин вернул меня на пол едва уловимым движением саперной лопатки.

– Лежать, – приказала Идолопоклонская, – суд идет.

– Как суд? – я опять пошел пятнами. – Какой суд?

– Есть домашние тапки, есть домашний арест, почему не ввести категорию «домашний суд»? Мы ввели. Почувствовали необходимость, – терпеливо объяснила судья. – А вы думали, мы питаться сюда пришли?

– Я не знаю.

– Мы пришли вас судить. И исправить. Если бы вы были неисправимы, Василий, – Бирюков перекусил куриное крылышко, – вы бы вчера там и остались. Я имею в виду в парке напротив. Кучкой гниющих листьев.

– Так, может быть, это вы следили за мной? – дошло до меня. – Зачем?

– Во-первых, – объяснил Бирюков, – чем же нам еще заниматься? Мы не какие-то там бездельники фрилансеры. Мы работаем на государство. А государству нужна положительная статистика раскрываемости. Вот мы вас и раскрыли.

– Раскрыли в чем?

– В результате оперативно-следственной работы, работы росгвардии и судопроизводства мы установили, Василий, – в голосе Бирюкова прозвучала какая-то особая торжественность, – что основной опасностью для вас являетесь вы.

– Я?

– Естественно, – Бирюков развел руки в стороны. – Только сам человек повинен в своих грехах. Приведу понятную вам аналогию. Предположим, у вас есть шнур. Один его конец воткнут в компьютер «А», это вы.

– Я?

– Да. Не перебивайте, слушайте дальше. А второй конец он по-хорошему должен быть воткнут в компьютер «Б», где «Б» – государство. А у вас он воткнут в Wi-Fi. Понимаете, в чем разница?

– Нет.

– Очень зря. В первом случае все, что выходит из вас, – замыкается на государство, а то, что исходит из государства, полностью укупоривается в вас, ведь при прямом подключении любые потери данных исключены. Во втором случае все, что выходит из вас и уходит не в государство, судья Идолопоклонская, заткните уши… не в государство, а черт знает куда и обратно. Будь моя воля, я бы давно запретил эти гребаные вайфаи… – Бирюков ударил кулаком по столу так, что зазвенела посуда, а из-под стола выкатилась третья бутылка «Русский уиски “Можем повторить”», тоже пустая. – Идолопоклонская, разожмите уши, и читайте приговор.

Судья не заставила себя долго ждать. Ухватив для упора Смирнова за рыжий чуб, она встала и, не отпуская волос следователя, начала зачитывать по салфетке:

– Именем известного везде государства гражданин Страусинский признается в нарушении секретных статей административно-уголовного кодекса и иного рода, – кажется, она была изрядно пьяна, – и приговаривается к исправлению в условиях домашнего ареста и наблюдения с конфискацией имущества в пользу потерпевшего от действий и бездействий осужденного государства… Приговор вступает в силу прямо щас. Апелляции не подлежит.

Закончив читать, судья подбоченилась, топнула ногой и запела:

– Ты помнишь, Алеша, дороги смоленщины?

Запах каленого металла распространился по кухне.

– Вот и ладушки, – Бирюков обрадованно потер руки. –Я так беспокоился за вас, Василий, Степин всегда с собой носит маузер, если вышка присуждается. А тут просто пожизненный домашний арест. Видать, вам как-то зачлось ваше столкновение в парке… Жить мы будем с вами, точнее у вас. Во-первых, наблюдать за процессом перевоспитания. Во-вторых, нам, государственным служащим, катастрофически не хватает жилья. Степин займет эркер, там хороший обзор, пулеметом всю площадь изрешетит, я, – Бирюков указал на себя большим пальцем, – в кабинете – думать. Смирнов – в спальне – шить. Идолопоклонская – на кухне – вершить. Такое расположение обусловлено служебной необходимостью. Василий, в отличие от нас, у вас есть право выбора: парк или шкаф, и там и там вы уже спали…

«Шкаф или парк, Ширак или Доширак», – повторял про себя я, не замечая, что уже спускаюсь по лестнице в экстремизм хаотической самостоятельности…

 1