Банный день

1
796
 21

– Привед, сосед! Есть лишние табуретки? – сосед сверху частенько наведывался ко мне с этой просьбой: любил гульнуть.

– Да конечно, – я тут же выставил в лестничный пролёт четыре штуки.

– Завтра отдам, спасибо! – потащив их в лифт.

– Серёга гостей собирает, – хихикнула жена с кухни.

– Да-а… Ночью опять плясать начнут, – поддакнул я.

– Ты всё равно спишь как убитый, когда пьяный, – не преминула-таки подковырнуть кухня.

Я походил-побродил по дому. Пощёлкал клавишами. Вытер пыль с пианино. Собрал свою поклажу и двинул на выход: сегодня банный день. Суббота. Святое. «Не грех и выпить, – донеслось внутри меня из глубины веков. – Онтология однако».

Спустился во двор многоэтажки.

Там, на моих табуретках, стоял гроб.

Вокруг молча горевала Серёгина родня, он сам, его жена и дети. Бабушка умерла.

Я тихо подплыл, кивнул Наташке, Серёгиной супруге, пригорюнился для приличия. И медленно отошёл. Ну, в смысле, ушёл оттуда. Из царства скорби.

Ночью, конечно же, сверху никто не танцевал. Но, чувствовалось, поминали долго.

Утром табуретки стояли перед моей дверью в подъезде: Серёга не решился звонить заполночь.

На кухню их жена не пустила. Решили законсервировать на балконе, накрыв газетами. До той поры, когда Серёга их опять заберёт, – но только уже ради какого-нибудь веселья.

– Пусть эти табуретки станут свидетелями праздника жизни, – напутствовала меня жена. – Тогда и вернём их обратно. Так сказать, в скорби рождается жизнь… то есть радость бытия. Среди вненаходимости вещей.

Я посмотрел на неё. Как-то по-новому посмотрел. И… пошёл за пивом. Жись-то продолжалась. А про Бахтина жена, наверно, у меня где-то вычитала. Хотя вряд ли. Она меня и за человека-то не считает. Не то что за писателя.