«Вскрыть после ПОБЕДЫ…»

1
1903
 17

К моей тете Вере в Москву на Таганку с конца 1944 года начали приходить посылки от некоего Гриши. Прямо на ее имя. На фанерной крышке химическим карандашом к адресу было приписано: «Вскрыть после ПОБЕДЫ». Отправитель — какое-то в/ч, то ли п/я, не помню. После четвертой или пятой удивительной посылки, опросив родных, она услышала, что да, был такой соседский хлопчик, студент как будто, его родителей и старшего брата все знали, их перед войной арестовали и увезли бесследно, а самого призвали в первую же неделю на фронт.

Почта работала, эти фанерные ящики с фиолетовыми буквами так и стояли, загромождая угол комнаты, почти уже до потолка. Война закончилась. Слезы – наполовину горькие, а наполовину сладкие, не хотели просыхать. Соседки стайкой спускались посмотреть на нежданно вернувшегося чьего-то мужика, стояли в дверях подъезда и снова глотали слезы. Уже отстреляли салют Победы над Кремлем, оттанцевали на Красной площади под гармонь, отпраздновали, а ящики все стояли. Вера их даже занавесила старенькой маминой скатертью, уж больно они были не к месту. Учеба, институт, подружки забегали чаем угоститься с сухариками, все-таки, хоть и Дровяной переулок, и покосившаяся развалюха, а центр, удобно.

Через полгода, среди зимы и сугробов, в дверь позвонил сам Гриша. Он оказался бравым парнем, хоть и не очень длинным, но в погонах и орденах, в доброй шинели и настоящей смушковой ушанке. Конечно, тетя Вера, девица лет двадцати, свалилась в его объятья и была сама удивлена, какой же можно сделаться счастливой. Все как у людей. Сыграли свадьбу.

Почтовые ящики из-под потолка снимали постепенно, рассудительно, не каждую даже неделю. Вскрывали чугунным гвоздодером аккуратно, без спешки, разгибая молотком на пороге каждый гвоздик, и складывая их в коробку из-под «Монпансье». Куча в углу постепенно подтаяла. Сами ящички хорошо шли на растопку плиты, ну а содержимое казалось сказкой саксонского леса. Таких предметов Вера даже в книжках, нарисованными не видела, даже в календарях. Даже в трофейном кино на Таганке, у артистов.

Всю жизнь подружки завидовали колечкам и браслеткам, часикам и шелковым косынкам, шляпкам и кружевному белью с бюстиками, белоснежным пикейным блузкам нашей Веры и шерстяным платьям с подставными плечиками. В одной посылке оказалось пальто с серой лисой вместо ворота, и больше ничего, но в кармане пальто – фашистские рейхсмарки и два обручальных кольца, очень большие, отдала сестре. Она, конечно, старалась поменьше показывать добра товаркам на своей работе в райкоме. И так думала, что надо поосторожней. Но вот часы золотые с крышечкой, например, как скроешь, они же сами из манжета вылезают. Правда, гравировка по ободку немного потерлась, не разберешь, ни кому, ни за что, можно подумать, что совсем какие-то старые. Так у нее были и другие, бело-серебристые, с овальным циферблатом. Но любимые все же – с четырьмя розовыми камешками, словом, праздничные…

А Гриша в костюме невиданного цвета «голубиного крыла», с накладными карманами, мог с шиком высунуть из брюк тяжелый портсигар с рубленым вензелем, щелкнуть шишечкой сбоку, распахнуть ароматную папиросную пасть и угостить товарищей. Ему стесняться было уж точно нечего – фронтовик, штабной переводчик, все заслужил сам, посылки домой разрешались всем. Правда, не больше 8, а удавалось и по 10 килограммов за раз, но он не перебарщивал.

Папа с мамой Веры радовались, как никогда до войны в своем Дровяном переулке. Ну, а соседи, скорее всего, думали так: все правильно, оба партийцы, оба из руководства. Он, похоже, большой начальник, его даже шофер в хромовых сапогах подвозит. В общем, все должно быть у таких людей лучше, чем у простых, положено так